Старенького маршала мучила бессонница. Вставал он чуть свет и искал себе государственные занятия. В то утро наклюнулось посещение Студии кинохроники (ЦСДФ) и просмотр новой картины о гражданской войне. Надо сказать, что это я, молоденький клерк отдела искусств «Литгазеты», «наживил» полководца, заказав ему по наущению редакционных властей рецензию на фильм Ильи Копалина о Красной Армии в огне гражданской. Заказ принял помощник маршала, пообещав собственноручно намарать сочинение, а перед тем Семена Михайловича доставить на «поле боя». И вот…
Не было восьми утра, когда, раздвинув усищами офонаревших охранников, Буденный вместе с боевым помощником занял студию. Кругом ни души. Ни беляков, ни красных, ни просто служащих. Но вскоре, к счастью, подвалил трудовой коллектив. И когда по отчаянному звонку редактора Севы Московского я примчался на ЦСДФ, просмотр уже был в разгаре. Среди студийного генералитета эффектно выделялись силуэт Буденного и его легендарный ус. подсвеченный лучом проектора. А на экране шел бой. Пока что в окопах империалистической. Потом на серенькой, побитой «дождем» пленке появилась толпа братающихся солдат и замелькали в воздухе наши папахи и немецкие шлемы.
— Стоп! — раздалась команда Маршала. И кинопроектор, еще чуток поплевавшись кадрами, захлебнулся, как подавленная «огневая точка».— Стоп! — повторил Буденный.— Это надо переснять.
— Так ведь это ж кинолетопись, документ времени! — пискнул кто; то.
— Не важно! Надо отразить, как братание происходило в действительности.
— А как? — спросил режиссер.
— Не знаешь? — по-отечески усмехнулся полководец. — Вечерком, а лучше к ночи, берешь котелок и идешь… вроде бы почистить его на речку. А на той стороне немец с чайником… как будто бы за водой. И вот так, крадучись, с разных бережков и братаешься.
— Ясно,— сказал Кармен.
— Учтем,— подтвердил Копалин.
— А как же те, что в чистом поле шлемы с киками подкидывают? — пискнул кто-то.
— Такого не было! — отрубил маршал.— Переснять! Поскакали дальше!
И пленка понеслась! По экрану под симфоническую музыку бесшумной лавиной проносилась конница. Его конница! И в зале было слышно, как маршал торжественно молчал. Потом на крупном плане рядом со знаменосцем и трубачом на рослом битюге прогарцевал сам маэстро в шлеме, который впоследствии нарекут «буденовкой». На рисованной стратегической карте наши мультстрелки яростно теснили, захватывали з клещи города и станицы. И тикали от красных бледные, как спирохеты, стрелки белых.
Буденный не предлагал больше конкретных пересъемок. А каждое появление конницы приветствовал бурно и умиленно. Правда, не припомню, чтобы узнал он на экране какой-либо эпизод или своих соратников, простых кавалеристов и командиров — наверное, слишком разрозненными и случайными были кадры, снятые на разных фронтах гражданской…
Наконец зажегся свет. Маршал встал и произнес речь. Наиболее яркие ее моменты врезались в память.
— Почему,— огорчался маршал,— вы называете в фильме Якира и Тухачевского полководцами? Полководцем был я. Ворошилов был. А Якир и Тухачевский были военачальниками. И расстреляли их правильно, потому что они развалили армию… Это надо переснять.
А надо сказать, что вещал сие Буденный в хрущевскую оттепель, когда впервые после замаранных портретов, вырванных страниц, вычеркнутых фамилий на экране в ореоле мучеников появились легендарные командармы гражданской. И студийная молодежь, разинув варежки, слушала ересь первого конника страны. Его помощник ерзал, обмахивался красной папочкой и всеми телодвижениями показывал, что Буденный не мракобес и крамольник, а всего лишь большой оригинал. Это было смешно и страшно. А потом прискучило…
Маршал сел на своего конька. Народ потихоньку стал рассасываться. Кто-то из начальства, а кто-то из приличия, дослушивал. Роман Кармен совершенно беззастенчиво прямо под носом у Буденного трепался по телефону.
Наконец, маршал финишировал. И сразу поблек, стал стареньким и сморщенным.
— А вообще, братцы,— крякнул он, натягивая шинель, поддерживаемую помощником,— плох я стал. Здесь был инсульт… здесь был удар… Вот только здесь не было! — И, хлопнув себя по загривку, нахлобучил фуражку.
Вот в этот момент и снял Боря Виленкин памятный кадр.
А через несколько дней в «Литгазете» появилась рецензия С. М. Буденного. Она вырвалась не из-под его клинка, а из-под взвешенного пера помощника с красной папочкой. Так что ни о чем, что рассказано здесь, в ней писано не было.
